Партизаны Карелии

[mr_aug]

Пистолет-пулемет КФ, производства Карелия.

Продолжаю читать книгу Гнетнева.

Рассказывает Иван Александрович Комиссаров.

До похода в тыл финнов в составе партизанской бригады И.А. Григорьева в июне-августе 1942 года наш партизанский отряд «Боевые друзья» базировался в Шале. В самом начале 1942 года я вернулся из госпиталя и нашел отряд расквартированным в так называемом Конторском поселке, неподалеку от Пудожского лесозавода. Бойцы отряда жили прямо в семьях, по три-четыре человека на семью. Население района в то время страшно голодало, и наши бойцы людей жалели. Стали мы делиться своими пайками. Принесешь котелок какой-нибудь бурды и поделишься с теми, у кого жил. Так поступали и другие. И командование скоро заметило, что партизаны начали слабеть. Да это и не трудно было заметить при той физической нагрузке, которая нам выпадала. И тогда нас просто отделили от местного населения.

В боевой подготовке главным учебником для нас была «Памятка партизана». В этой книге рассказывалось и описывалось все, что мы должны были знать и уметь. По ней нас и учили. Характеристики оружия армий, с которыми воюем, взрывчатка, как заминировать и разминировать тот или иной объект, как отвлечь часового, как делиться на группы подготовки, захвата и прикрытия, как перевязать раненого… Множество очень нужных сведений содержалось в этой книжке. Я и сегодня помню, к примеру, что бревно толщиной 25 сантиметров можно перебить толовой шашкой всего 75 граммов весом. Мы проводили и практические занятия, учились закладывать заряды и рвать железнодорожные рельсы.

Я рассказывал уже, что на базе нам приходилось изучать военное дело, тренироваться, учиться читать карту, ходить по азимуту и так далее. Наша война проходила в лесу, и лес для нас должен был стать родным домом. Конечно, полдела была нам, местным, кто с детства на озере, на реке и в лесу. А городским? А людям, к лесу и болотам непривычным? Им бывало иногда очень тяжело. Однажды, когда мы стояли на базе в Сегеже, в отряд прислали пополнение из специальной школы, из Москвы. Ребята молодые, самоуверенные, занозистые. Пришли в отряд и сразу заявили: «Будем воевать самостоятельно, своим взводом». Мол, московскую спецшколу закончили, подготовка -- куда вам, местным деревенским «валенкам».

Их убеждали, что нужно распределиться по взводам, что так и им, и отряду будет лучше, но не убедили. Командование согласилось: своим взводом, так своим взводом. Но комиссар отряда Петр Данилович Поваров мне говорит:

-- Ваня, надо бы их в лесу обкатать. Пойдешь сам, посмотришь, что да как.

Линия фронта была от нас слева, и я предложил сходить на восток, за Выгозеро. От Полги на Кросозеро и обратно. Карты были у меня и у того, кого они сами хотели назначить командиром своего взвода. Сказано – сделано. На пароходе переплыли на другой берег Выгозера, в Полгу. Говорю:

-- Азимут вот такой, направление такое, расстояние 35 километров. Через семь часов быть в Коросозеро. Даю вам полную свободу.

По нашим партизанским представлениям ходьбы по лесу -- это недалеко, это -- быстро. Ну, пошли. Я все время по компасу направление прикидываю, а они, смотрю, больше на солнце ориентируются. Оказывается, их в спецшколе научили больше за солнцем следить. Но известно, что солнце-то не привязанное, оно по небу все время движется с востока через юг на запад. И они вслед за солнцем шпарят и шпарят. Шли, шли, и вот таким колесом пришли на берег, под Вожмогору. Несколько километров всего не дошли, увидели воду, обрадовались:

-- О, о, о, Коросозеро! Коросозеро!
Я говорю, нет, ребята, это не Коросозеро, это Выгозеро.
-- Какое еще Выгозеро, когда мы уже 35 километров прошли?!
Старик сидит на берегу, удит рыбу. Спрашивают:
-- Дедушко, далеко ли до Коросозера?
-- Нет, -- говорит. – Тут километра четыре пройдете, Вожмогора будет, а там на дорогу выйдете, и до Коросозера еще тридцать километров…

Вышли к дороге, они говорят, что не могут больше идти. Я напоминаю, что была поставлена задача сегодня же быть в Коросозере, и «шагом марш!»
И вот эти московские «спецы» чуть ли не на карачках в три часа ночи только добрались до Коросозера. И то – по дороге! Там нас разместили кое-где поспать. Но ведь назавтра нужно возвращать обратно. А они все без ног! И я на свой страх и риск принял решение переночевать, переночевать и еще раз переночевать в этой деревне. У меня к тому, правда, и свой интерес был. В Коросозере жила сестра моего отца, моя тетка Александра Михайловна Парамонова. Заодно ее проведал.
Ну а когда отдохнули, говорю:
Так так, ребята, азимут обратный такой-то, пароход отходит в восемь вечера. За пять-шесть часов быть в Полге. Поведу сам.
Пришли к пристани вовремя, все нормально.
-- Вот так, говорю, ходить надо!
Вернулись в свой отряд, их распределили по взводам, и никаких претензий больше не было.
Лес для ходьбы и жизни штука тяжелая, внимательности, терпения и навыка требует. Целые взводы в нём терялись, не говоря уж об отдельных бойцах. Ну, а жизнь и война в лесу – тут отдельный разговор. Когда мы вышли из бригадного похода в августе 1942 года, меня даже родной дядя не узнал. Хотя мы с ним перед самым походом виделись, два месяца назад.

***

«Язык» доставался подчас большой кровью. Так, три отряда Кандалакшского направления, сформированные в Архангельской области («Полярник», «Большевик» и «Сталинец») за время боевых походов с начала 1942 года по сентябрь 1944 год захватили лишь 10 пленных. При этом в буквальном смысле слова потеряли (пропали без вести) 73 бойца. Да, многие из них заблудились и погибли от истощения. Однако приходится признать и другое: многие из бесследно пропавших сами оказались в руках противника.

По сообщению члена Военного Совета фронта генерала Г.Н. Куприянова, за три года войны 19-ю партизанскими отрядами было захвачено свыше ста пленных. Но за этот же период пропали без вести 487 партизан (по другим данным – 691). Кто может сказать, сколько из них сами стали «языками» для противника?

При этом следует помнить, что речь идет о пленении вражеских солдат и офицеров. Однако в руках партизан подчас оказывались и другие пленные – из местных жителей приграничных территорий Финляндии. Как известно, финские власти часто использовали местное население в качестве военизированных частей, вооружали и даже обмундировывали его, ставя задачу боевого или разведывательного противодействия партизанам. В ответ партизаны вынуждены были применять к местным жителям приграничных финских хуторов формы и методы борьбы, соответствующие боевой обстановке, в том числе и захватывать их в качестве пленных. Однако данных о количестве пленных из числа местных жителей нам пока обнаружить не удалось.

Рассказывает Наталья Никитична Пастушенко (Сидорова).

Мы тогда шли в деревню Тууливаару, там стоял отдаленный гарнизон финнов, где нам предстояло взять «языка». Но у нас ничего не получилось. Мы стали отходить назад. Вышли к дороге, заминировали ее и стали ждать в засаде. На мине подорвалась легковая автомашина, в которой оказался какой-то большой военный чин с важными документами. В перестрелке ни один из пассажиров не остался в живых, а водитель погиб при взрыве мины.

Мы взяли документы и стали быстро отходить. Шли вечер и всю ночь, замучались все. Прошли за это время 34 километра. Неподалеку от дороги на Колвасозеро выбрали место для дневного привала, легли в оборону, выставили часовых и все сразу уснули без задних ног.

Взвод наш расположился на небольшой сопочке. С северной и южной сторон поставили по двое часовых. С одной стороны скала и крутой обрыв с болотцем за ним. Командир взвода А. Ф. Левошкин и начальник штаба отряда Титов с документами перешли это болотце и залегли на горке. Политрук взвода Иван Петрович Жаруев показал мне на толстую сосну и говорит:

-- Ложись, Наташа, здесь. Дерево большое, если начнут стрелять – ничего.
Прошло немного времени, а Иван Петрович все беспокоится:
-- Наташа, слышу, что-то трещит. Отойди подальше, вон туда, на край обрыва. В случае чего, туда раненых будешь тащить и там перевязывать.

Я отошла из-за этого дерева на край обрыва, а Ивана Петровича Жаруева тут же сразу и убили. Оказывается, финны были уже рядом и видели нас. Когда мы встали на отдых, никто не проверил часовых. А они уснули. Финны уже выследили нас. Они подъехали на машинах, оставили их за горой, поднялись, сняли часовых с южной стороны и сразу же оказались в расположении взвода.

Началась сильная стрельба. Но как было ребятам обороняться, когда нет никакой обороны, финны уже в середине взвода?

У меня тогда длинные волосы были. Они захотели меня живой в плен взять. Кричали:

-- Поймать эту «русскую ведьму»! Мы тебя все равно поймаем, «сёттери акка»!
«Русская ведьма», значит. А я как услышала, что они уже здесь стреляют, побежала к обрыву и прыгнула вниз, на болото. Высоко, но что поделать. Ползу через болото к Левошкину и Титову, а финны сзади ругаются и стреляют. А Левошкин и Титов тоже через болото стреляют и кричат мне:
-- Наташа, ползи сюда, ползи сюда!

Финны подумали, что у нас здесь основные силы, и не преследовали. А если бы знали, что только двое…

Из всего четвертого взвода нас тогда осталось только трое. Двое часовых, что были выставлены с левой, северной стороны, сумели уйти живыми. Они оказались немного в сторонке, и финны их не обнаружили. Эти двое ребят долго шли без карты и еды и только уже глубокой осенью, едва живые, вышли на базу в Лехту.

Мы слышали потом, как финны добивали наших ребят. Я хорошо представляю, что они с ними делали. Однажды такое было в «Красном онежце». Финны также сняли ножами часовых, а потом штыками и прочим… Издевались они над раненным партизанами.

Гибель четвертого взвода А. Ф. Левошкина объясняет и то, почему наши командиры в походах так жестоко карали за сон на посту. За это обычно полагалось одно наказание – расстрел перед строем. И такие расстрелы были. Жалко бывало нам этих уставших ребят, и плакали мы, девчонки, глядя на показательные расстрелы. Но при этом каждый понимал, что из-за жалости к одному может погибнуть целый отряд, всех без исключения. И, в общем, партизаны принимали такое наказание, как должное.

Рассказывает Михаил Иванович Захаров.

Относительно пленных мы имели постоянное задание. Оно формулировалось просто: если «язык» попадет ценный, офицер и так далее, забрать и доставить в Беломорск, если рядовые, которые, как правило, мало чего знают, допросить и… «решайте сами».

Бывали случаи, когда такие непростые решения приходилось самостоятельно принимать и нам. В июне 1942 года наш отряд получил задание разгромить финский гарнизон в деревне Кимасозеро. Мы вышли из Лехты в сторону Юшкозера 9 июня и за пять дней прошли с грузом более ста километров. Неподалеку от Юшкозера заложили временную продовольственную базу. Группа разведчиков в составе Владимира Дешина, Ивана Зайцева и Георгия Амосова в течение нескольких дней изучила режим охраны гарнизона, расположение огневых точек и вообще жизнь солдат в этом отдаленном от фронта на 150 километров «райском уголке».

У нас сложилось представление, что солдаты, видимо, позабыли о войне. Их было здесь примерно человек тридцать. Они ездили на озеро на рыбалку, по деревне ходили без оружия. О предельной беспечности финнов могут сказать и такие факты. Хорошо укрепленные огневые точки и дзоты были расположены по периметру гарнизона, но стояли постоянно пустыми и безо всякой охраны. Подразумевалось, что солдаты займут их только в случае тревоги. Винтовки бойцов дежурного караула были выставлены в пирамиду, причем… на улице, перед караульным помещением.

5 июля в четыре часа утра группы нашего отряда проникли на территорию гарнизона и заняли позиции между жилыми помещениями финских солдат и их огневыми точками. Тем самым мы сразу отсекли финнов от их оборонительных укреплений. Затем медсестра Валя Трещугина подобралась к караулке и незаметно унесла из ружейной пирамиды семь винтовок. Затем бойцы вместе с Валей еще и подперли двери снаружи. Даже часовой на караульной вышке спал так крепко, что проснулся лишь после первых автоматных очередей и разрывов наших гранат. Разумеется, ребята немедленно его оттуда сшибли.

При разгроме гарнизона в Кимасозеро мы взяли в плен семерых солдат. Командование допросило пленных, и тут же встал вопрос, а что с ними дальше делать? Мы в глубоком тылу. К себе возвращаться более двух сотен километров, что займет много дней. Семеро пленных только на их охрану и сопровождение свяжут руки целому взводу. А чем мы их будем кормить? И тогда командованием было приняло решение пленных уничтожить.

Рассказывает Борис Степанович Воронов.

А иногда при выполнении боевых заданий мы оказывались в таком положении, когда пленных сами не брали. От злости и отчаяния. Однажды заскочили на какой-то хутор, точнее в маленькую карельскую деревню в Калевальском районе. Там обычно не финны, а немцы попадались. Обшарили деревню – нет никого. Только стали уходить, а по отряду с чердака очередями из пулемета… Вернулись, с ходу взяли дом, вытащили во двор пулеметчика. Немолодой такой мужик в военной форме. Мы не стали даже разбираться, немец он или финн. Ведь отряд и так бы мирно ушел, а он двух наших партизан ни за что положил и троих ранил. Какой там «язык»! Бросили его на землю мордой в небо, положили на горло бревно, один боец на один конец встал, другой боец на второй конец. Так он и остался там лежать…

Рассказывает Дмитрий Степанович Александров.

В первый летний поход 1942 года вышли в самом начале июня. Задачи были поставлены повоевать на дороге Кочкома – Реболы, поэтому продовольствие отряд взял только на двадцать суток. Выходя из Березово, мы тогда и предположить не могли, что этот поход войдет в историю нашего партизанского отряда «Вперед» как самый тяжелый и трагический. И даже получит свое наименование -- «голодный поход».

Когда дошли до указанного в приказе района действия, командир отряда К. В. Бондюк поставил отдельные задачи взводам, мы сделали несколько засад на дороге, неплохо повоевали, и, спустя месяц после выхода со своей базы, оказались в положении, когда в отряде трое тяжелораненых, двое легкораненых и четверо заболевших от недоедания. Среди бойцов начался настоящий голод, а до своей линии боевого охранения по карте оставалось 240 километров.

Именно в таком состоянии был отряд, когда мы начали возвращение домой. Шли в начале десять-двенадцать километров в день, потом восемь, потом еще медленнее. Через две недели пути домой мы не могли найти даже крупинки хоть какой-нибудь еды. У нас не осталось ни медикаментов, ни бинтов, никто не имел сил залезть на дерево для изучения местности. Мы не вели разведку -- командование опасалось, что бойцы не смогут потом догнать отряд. К. В. Бондюк издал приказ: никому ни под каким условием не сходить с тропы и не отставать. Причина была простой: любой упавший на землю партизан, как правило, уже не мог самостоятельно, без посторонней помощи встать на ноги.

Это был ужас!

Но даже и в таком отчаянном положении мы пытались чего-нибудь съесть. Что? Увидел под ногами лягушку, наклонился, голову ей свернул и в карман. Соберешь котелок цветов черники, ложкой обмял, и на дне котелка образуется ложка-две цветочной кашицы – такая вкуснятина, Господи ты мой! Или глухариный выводок из-под ног вспорхнет на ближайший куст или низкое деревце. Птенцы пушистые, еще летать не умеют. Встряхнешь, они вниз и повалятся. Также голову свернул и в карман. И пока идешь, наберешь этих лягушек, птенцов и ягодных цветов – вот и еда.

Или озеро попадет. Тут особый разговор. Отряд встал на привал, а ты скорее на берег. Окушка поймал, спичку чиркнул, поджарил его с одной и с другой стороны – и в рот. Там не замечаешь ни кишок, ни костей. Все живое, что попадало в пути, ягоды, особенно морошка, когда она поспеет, -- все шло в пищу. Правда, мы всегда знали, что на открытое болото выходить опасно. На болоте видно далеко…

После переправы весь отряд отдыхает. Кто где упал, там и лежит. Никаких сил нету подняться. Бондюк дает команду собраться. Еле-еле, с большим боем сгрудились в кучу. Спрашивает, кто может отсюда дойти до Березовки? Необходимо сообщить состояние отряда, чтобы прислали продукты и людей нам в помощь. Командир отобрал семь человек, остальным приказал оставаться на берегу и ожидать подмоги. С группой пошел комиссар отряда Поташов

Г. А. Герасимов дал иную версию завершения «голодного похода» летом 1942 года. Он писал, что группа бойцов во главе с командиром отряда К. В. Бондюком, отделившаяся от основного отряда, также не смогла дойти до Березово и остановилась в 10-12 километрах. Бондюк разрешил добровольцам попытаться дойти до головного дозора 32-й отдельной лыжной бригады у Березова и сообщить о бедственном положении отряда. Силы у добровольцев закончились, когда до линии боевого охранения остался всего один километр пути. Они остались лежать на болоте, а до своих в полубессознательном состоянии дополз только один, самый молодой партизан отряда «Вперед» Коля Тареев.

Рассказывает Сергей Павлович Татаурщиков.

Вспоминая свою походную жизнь в лесу, думаю, что самым тяжелым по тому, какую моральную и физическую нагрузку пришлось вынести, был, конечно, поход в составе сводного отряда 10-11 марта 1943 года на разгром финского гарнизона в Мергубе и моста через Чирко-Кемь возле Андроновой Горы. Двое суток мы не спали и почти не ели; двигались, нападали, оборонялись и снова двигались. Это было крайне трудно. Если говорить только о физических трудностях, по тому, сколько мучений приходилось выносить, то по этим «показателям» не было равных последним в летнем сезоне, осенним уже походам. Особенно запомнился один, не помню уже, в 1942 или 1943 году.

Последние летние походы заканчивались уже в октябре. Начинались первые морозы, ни грибов, ни ягод, кроме клюквы, никаких нет. Мы лишались главного нашего подспорья, ведь еда у каждого к тому времени уже заканчивалась и начинался голод. Одежду и обувь бойцы не успевали на привалах просушивать. В начале войны я ходил в походы в сапогах, но потом, по примеру многих бойцов, переобулся в американские ботинки с обмотками. Разница очень большая. В сапог вода попадет и остается в нем, хлюпает потом. А в ботинки как натекла, так и вытекла.

Теперь подробнее расскажу о том, что мы носили с собой и во что мы одевались. Летом ходили в фуфайках. В кармане лежали гранаты. Каждому полагалось по две гранаты Ф-1, и обе они как раз помещались в один карман фуфайки. Что было в партизанских карманах еще? Кисет. Бумажка из газеты – нарезанная на полоски или свернутая соответствующим образом. Это для самокруток. Не помню, что кто-нибудь увлекался курением трубки, но самокрутки крутили. Потом зажигалка из винтовочной гильзы. Как их изготавливали наши умельцы – не знаю, врать не стану. Выглядела процедура так: от гильзы тянулся шнур, кремнем выбивали искру, шнур начинал тлеть, и от этого тлеющего шнура прикуривали самокрутки. Пламени такая зажигалка не давала.

Для разжигания костров брали с собой спички. Их хранили в вещевом мешке, при этом очень тщательно заворачивали, чтобы они не промокали от дождя и пота. Да, именно от пота. Пот от спины настолько пропитывал всю одежду, что проникал и в вещмешок. Зачастую даже сухари приходилось есть насквозь пропахшие потом. Да и не только потом. Не меньше вреда приносили нам толовые шашки. Мы собирали со дна вещмешка крошки сухарей и высыпали в котелок с тюрей, то есть с гороховым концентратом – «для навара». А хлебные крошки смешивались с крошками от толовых шашек и от этого становились невероятно горькими на вкус.

Никакого запасного белья у нас с собой не было. Через несколько суток пути нижнее белье покрывалось коркой из соли. Снимешь его, оно высохнет и превращается в настоящий панцирь. Белье нам выдавали из бязи, оно само по себе плотное, да еще потом пропитается… А гимнастерки у всех бойцов были в ореолах-разводах высохшей соли. Обувь за время похода изнашивалась вдрызг.

Во время летних походов костры в лесу мы разжигали только для приготовления пищи. Да и то не всегда, а если позволяла обстановка. Ночевали без костров. Хвойки набросаешь, плащпалаткой накроешься, фуфайка на тебе, прижмешься спиной к кому-нибудь и спишь. Костры на ночь разрешали очень редко и только во время осенних походов, о которых я уже рассказывал.

Зимой костры разрешали только при условии, если мы вдали от противника, на расстоянии примерно шести километров. Обычный, небольшой, бездымный костерок был в таких условиях в самую пору. Но на нейтральной полосе, в хорошей и спокойной обстановке валили, бывало, толстые стволы сушняка и разжигали такие жаркие костры, что хоть баню устраивай. А если уж оказались поблизости от патрульной лыжни и тебе наутро надо выходить в засаду, то лежишь себе на лапнике, прижавшись друг к другу, накроешься плащпалаткой и спишь за милую душу. Великолепно спишь.

Иногда грели костром землю, потом сдвигали его в сторону, на место костра стелили лапник и ложились спать. Это было вообще замечательно.

Летом была еще одна беда – комары и мошки. Вот уж какая мука! Набьется под гимнастерку, в мужскую «шерсть», и так накусает, что готов все на себе разодрать. А порой утром проснешься, а глаза… не открываются, все искусано и опухло. Гнус в походе страшнее, пожалуй, холода.

Когда укладывались спать, оружие всегда брали с собой. Автомат, например, клали в голову, за мешок, он там не мешал. Личное оружие обычно снимали с пояса. В последнее время я, например, личное оружие с собой не брал. Тяжело. В походе каждая иголка мешает, а тут «кольт». На кой леший он мне нужен?

А спать у нас были мастера! Скажем, зимой команда: «Привал. Остановка движения!» Каждый стоит, упершись лыжными палками подмышки, и спит. Причем засыпали моментально!

Во время дальних походов физически нам, молодым, было легче, чем, скажем, «старичкам», которым за 30. Знаю это по своему опыту. Но вот от голода молодежь страдала больше. У нас в партизанском отряде «Железняк» таких «пожилых» было не так уж и много. Молодых подводило отсутствие опыта и, наверное, выдержки. Да и организм требовал своего. Ему в таких условиях нужно было две нормы давать, а он и одной не видел.

Был у нас в отряде политрук взвода Желнаков. Я его часто вспоминаю. Сам он до войны жил в Карелии, воевал в карельском же отряде, но после ранения и госпиталя его направили к нам, в отряд «некарельский». Мужичок он был добродушный, разговорчивый, но с хитрецой. Типичный такой русский мужичок. Нам, мальчишкам, казалось, что лет ему было уже порядочно – рождения он был 1913 года. Одним словом «пожилой» в 30 лет. Так вот, в мешке Желнакова всегда что-нибудь было из еды. Он умело экономил продукты, очень ими дорожил. На привале, бывало, десять раз залезет в мешок рукой и все там перещупает. Мы над ним постоянно издевались:

-- Ну, что, Василий Степанович, ничего там не прибавилось?!

А он все время контролировал себя, всегда имел запас продуктов, всегда был в неплохой физической форме, не голодал и никогда не страдал, как большинство молодых. А молодые? Несем с собой запас продуктов на 25 дней, а нам говорят: нужно сэкономить еще, как минимум, на 10 дней. Они есть хотят, обманывают себя и потихоньку-потихоньку вытаскают из мешка и съедят всё за 20 дней. А что делать еще 10-15 дней? Вот тогда и кормились «подножным кормом» -- грибами, ягодами, рыбой, если перепадало когда.

Питались в отряде группами по три, редко четыре человека. Группы подбирались, а точнее притирались в течение длительного времени. Тут важно было доверие друг к другу, чтобы не было ссор, обид и распрей. В нашей группе были трое – командир взвода, я, политрук, и наш связной. Во взводе полагался один боец-связной для командира и политрука взвода. Иногда в нашу группу входила и сандружинница. Но чаще всего девчонки объединялись сами, их в отряде было как раз четверо: по одной на взвод плюс фельдшер отряда, при штабе.

В группе каждый нес продукты сам, но на привале отдавали свою долю тому, кто готовил. Готовил обычно кто-то один, у нас, например, связной. Котелки в отряде были обычные, солдатские, круглые. Плоские котелки давали в армии, у нас они считались роскошью. У финнов, к слову, котелки были плоские, очень похожие на наши армейские.

Варили очень распространенную у нас в то время и чрезвычайно вкусную гороховую тюрю из концентрата. Сало давали, если не ошибаюсь, только комсоставу. Девчонкам вместо табака давали иногда шоколад. Нам выдавали также рыбные консервы и легкий табак.

Ели так же, как в обычной крестьянской семье. Устраивались вокруг кочки, на которую водружали котелок, либо на земле, тогда лежа, вот один берет ложку, потом, следом за ним, другой, потом, по кругу, третий…

Как известно, нам была определена красноармейская норма. Поэтому пока мы в походе, норма эта копилась. И вот приходим на базу в Лехту, и, кроме всех прочих прелестей, нас встречают накопившиеся здесь в наше отсутствие продукты. Выбирай на вкус! Лопай, сколько сможешь…

Были и другие случайные гастрономические радости. Однажды разгромили на дороге из засады финский обоз, а в нем рождественские подарки! Полакомились и мы немного праздничной едой. Правда, подарков было совсем мало, видно, гарнизон был маленький.

Рассказывает Петр Данилович Поваров

У командира и комиссара партизанского отряда были свои связные. Обязанностей у бойца – связного во время боевого похода настолько много, что их трудно перечислить. Мы и ели из одного котелка, и умереть были готовы вместе. Поэтому в связные кого попало не назначали. В разное время у меня, как у комиссара партизанского отряда «Боевые друзья», было двое связных. И я многим обязан им, моим боевым товарищам.

Первого моего связного И. Д. Миронова я знал еще до войны. Он работал мастером леса Паданского леспромхоза, а я в этом хозяйстве был парторгом. Это был опытный производственник и бывалый солдат, прошедший нелегкую школу финской «кампании».

Стрелял из винтовки великолепно, бесшумно ходил, а по части разжигания костров ему не было равных во всей бригаде. Бывало, другие только место приглядят и оглядываются, где бы дров набрать, а у нас уже костерок полыхает и котелок над ним висит. К нему пристают:

Научи, Иван Дмитриевич, с костром управляться.
Он с охотой рассказывает:

-- О костре я еще на прошлом привале позаботился, щепочек наготовил и в карман положил. Вы тут, на болоте, пока растопку найдете, у меня уже каша сварится…

Человек железного характера и воли, он и в смерти своей остался таким. Поздно вечером 14 августа 1942 года наша отряд переправился через реку Волома, возвращаясь из похода домой в составе партизанской бригады. 15 августа в 12 часов дня мы с отрядом «За Родину!» остановились на привал неподалеку от деревни Самсонова Гора, прямо на деревенской тропе. Быстро пообедали гороховым пюре на жире из американской тушенки, еще и чаю не попили, как нас догнала группа финнов и сходу завязала бой с нашим тыловым охранением. Мы быстро стали собираться. Иван Дмитриевич нагнулся над своим мешком и стал собирать в него котелки. Пуля ударила его в сзади, в позвоночник, и прошла насквозь. Он вынул ее потом из сапога.

С такой раной он не мог ни сесть, ни лечь. Мы взяли у него оружие, вещевой мешок, но боль облегчить не могли. Иван Дмитриевич не стонал, не жаловался, а только шел и шел вместе со всеми. Ровно через сутки, в 12 часов дня, 16 августа, на привале у деревни Шалговары он прислонился к дереву, постоял, а потом упал на землю…

Смерть самого опытного бойца отряда партизаны переживали очень тяжело. Втройне тяжелее было мне, лучше многих знающему, каким человеком был Иван Дмитриевич Миронов

Comments

[corvinus-quint.livejournal.com]

Они всё так буднично пересказывают, о многом, наверняка, ещё и умалчивают, но всё равно; представишь - ужас, конечно, кромешный. А люди вот так годами...